КАРЛУ МАРИИ ВЕБЕРУ
Мюнхен, 4.VII.20.
Пошингерштр[ассе], 1
Глубокоуважаемый господин Вебер,
Какое взволнованное и волнующее письмо, какой прекрасный поэтический подарок получил я от Вас благодаря любезному посредничеству В. Зейделя (1) — и то, и другое было для меня радостью, и я благодарю Вас за все от души.
Я много раз читал Ваши стихи и находил множество поводов для симпатии, даже для восхищения. Это, конечно, не случайность, что и как художник Вы выигрываете больше всего там, где Ваше чувство достигает высшей степени свободы и непринужденности — например, в «Пловцах», где многое отмечено гуманизмом молодого поколения, и в «Сладострастии речи», стихотворении несомненно прекрасном. Я говорю это, хотя я написал «Смерть в Венеции», которой Вы посвятили в своем письме такие приветливые слова, защищающие ее от доводов и упреков, хорошо, вероятно, известных и Вам самому. Хотел бы я, чтобы Вы участвовали в разговоре, который мы недавно допоздна вели об этих вещах с Вилли Зейделем и еще одним товарищем по искусству, Куртом Мартенсом; ибо мне было бы очень неприятно, если бы у Вас — и у других — осталось впечатление, будто я отрицаю или, поскольку она мне доступна,— а она, смею сказать, доступна мне чуть ли не безоговорочно,— отвергаю некую разновидность чувства, которую, наоборот, чту, потому что она почти обязательно — во всяком случае, более обязательно, чем «нормальная»,— обладает
духовностью.
Художественную причину, по которой такое впечатление может сложиться, Вы распознали умно и ясно. Она заключена в разнице между дионисийским духом индивидуалистически-безответственных лирических излияний и аполлоновским объективно стесненного, нравственно и социально ответственного повествования. Я добивался равновесия чувственности и нравственности, находя его идеально полным в «Избирательном сродстве» (2), которое во время работы над «См. в В.» прочел, если память мне не изменяет, пять раз. Но что новелла моя по сути гимническая, больше того, что происхождение ее гимническое, это от Вас не могло ускользнуть. Болезненный процесс объективизации, который должен был произойти в силу моей природы, изображен во введении к вообще-то неудавшейся «Песни о ребенке» (3).
Помнишь? Волненье хмельное, нежданное новое чувство
Вдруг овладело тобою, пасть тебя ниц заставляя,—
И, потрясенный, лежал ты, лицом уткнувшись в ладони;
Полнилась гимном душа и вылиться в песню рвалася,
Слезы застлали твой взор... Но, увы, ничего не свершилось,
Труд начался кропотливый, усердные поиски формы,
И вдохновенная песнь свелась к поучительной притче*.
Но художественный повод к недоразумению — лишь один среди прочих, важнее даже чисто духовные: например,
натуралистическая, столь чуждая вам, молодым, установка моего поколения, вынудившая меня увидеть в данном «случае» и патологию и заменить этот мотив (климактерий) символическим (Тадзио как Гермес Психопомп (4). Добавилось и нечто еще более духовное, потому что более личное: совсем не «греческий», а протестантско-пуританский («бюргерский») склад не только переживающего героя, но и мой собственный; другими словами — наше глубоко недоверчивое, глубоко пессимистическое отношение к самой этой страсти и к страсти вообще. Ганс Блюер (5), чьи писания меня очень занимают — в его «Роли эротики» заключена идея безусловно значительная и сугубо германская, — определил однажды эрос как «утверждение человека независимо от его ценности». По поводу этого определения, охватывающего всю иронию эроса, моралист — а стать на точку зрения моралиста можно, конечно, опять-таки лишь иронически — должен сказать: «Хорошенькое утверждение, если оно «не зависит от ценности». Благодарю покорно!»... Но если говорить более серьезно, то, собственно, предметом моего рассказа была страсть как смятение и унижение, в том, что я первоначально хотел рассказать не было вообще ничего гомоэротического, это была — гротескно поданная — история старца Гёте и той девочки в Мариенбаде (6), на которой он, при согласии ее мамаши, карьеристки и сводницы, и к ужасу собственной семьи, хотел жениться рartout**, чего, однако, эта малютка совсем не хотела... мучительная, трогательная и великая история, которую я еще, может быть, когда-нибудь напишу. А тогда привошло одно лирически-личное дорожное переживание, надоумившее меня заострить ситуацию мотивом «запрещенной» любви...
читать дальше Письму пришлось полежать. Я не хотел кончить его, не сказав Вам еще кое-чего о своем отношении к этому направлению чувств вообще. Вы не станете требовать от меня, чтобы я поставил его абсолютно выше более распространенного. Поставить его абсолютно ниже могла бы только одна причина — «неестественность», а эту причину уже Гёте убедительно отвергал. Закон полярности имеет силу явно не всегда, мужская стать не обязательно тянется к женской, опыт опровергает утверждение, что лишь при «эффеминации» она чувствует влечение к своему полу. Опыт, правда, и учит, что причиной тут может быть, и часто бывает, вырождение, двуснастность, промежуточность стати, короче, нечто отталкивающе патологическое. Это медицинская сфера, она заслуживает внимания разве что в аспекте гуманности, но не в духовном и культурном аспекте. С другой стороны, не может быть и речи о том, будто, скажем, Микеланджело, Фридрих Великий, Винкельман (7), Платен (8), Георге (9) были не мужественными или женственными мужчинами. Тут полярность просто не срабатывает, и налицо мужественность такого рода или даже такой степени, что и в эротических делах для нее имеет интерес и значение лишь сфера мужского. Меня нисколько не удивляет, что закон природы (полярность) дает перебои в той области, которая, несмотря на ее чувственность, имеет очень мало отношения к природе и куда большее к духу. Что зрелая мужественность ласково тяготеет к красивой и нежной, а та, в свою очередь, тянется к ней, в этом я не нахожу ничего неестественного, вижу большой воспитательный смысл и высокую гуманность. Кстати сказать, в культурном отношении однополая любовь явно так же нейтральна, как и другая; в обеих все решает индивидуальный случай, обе родят низость и пошлость, и обе способны на нечто высокое. Спору нет, Людвиг 11 Баварский (10) типичен, но типичность его инстинктов, по-моему, щедро уравновешена высокой строгостью и достоинством такой фигуры, как Ст. Георге.
Что касается лично меня, то мой интерес в какой-то мере делится между двумя блюеровскими принципами общества, принципом семьи и принципом мужских союзов. Я по инстинкту и убеждению сын семьи и отец семейства. Я люблю своих детей, особенно горячо — девочку, которая очень похожа на мою жену, какой-нибудь француз назвал бы это обожествлением,— вот Вам «бюргер». Но если речь идет об эротике, о небюргерской, духовночувственной авантюре, то дело представляется немного иначе. Проблема эротики, даже красоты, на мой взгляд, заключена в напряженности отношений жизни и духа. Я намекнул на это в одном месте, где ничего подобного нельзя было ожидать. «Отношения жизни и духа, — сказал я в «Размышлениях»,— это крайне деликатные, трудные, волнующие, болезненные, заряженные иронией и эротикой отношения...» А дальше я говорю о «лукавой» страсти, которая и составляет, может быть, философское и поэтическое отношение духа к жизни. «Причем страсть исходит и от духа, и от жизни. Жизнь тоже желает духа. Два мира, взаимоотношения которых эротичны, без явственной полярности полов, без того, чтобы один мир представлял мужское начало, а другой — женское — вот что такое жизнь и дух. Поэтому у них не бывает слияния, а бывает лишь короткая опьяняющая иллюзия слияния и согласья, и между ними царит вечное напряжение без разрешения... Проблема красоты заключена в том, что дух воспринимает как «красоту» жизнь, а жизнь — дух... Дух, который любит, не фанатичен, он талантлив, он политичен, он домогается, и его домогательство — это эротическая ирония...»
Скажите мне, можно ли «выдать» себя лучше. Моя идея эротики, мое переживание ее выражено здесь полностью. Но в конечном счете все сказанное здесь — не что иное, как перевод на язык критической прозы прекраснейшего на свете любовного стихотворения ", заключительная строфа которого начинается строчкой: «Кто глубины постиг, жизнью любуется» ***.
Это поразительное стихотворение содержит в себе все оправдание рассматриваемого направления чувства и все его объяснение, которое совпадает с моим. Георге, правда, сказал, что в «См[ерти] в В[енеции]» высшее низведено в сферу распада, — и он прав; натуралистическую школу я прошел не безнаказанно. Но отречение, хула? Нет.
Что К. Гиллер (12) любит этот рассказ, я рад слышать, ибо уважаю Гиллера; его интеллектуалистская острота лишена наглости, он не злобен, его нападки на меня оставались в границах пристойного. В мировоззренческом отношении особый эротический склад явно так же индифферентен, как и в культурно-эстетическом, — «получиться тут» может самое разное. Гуманный активизм, извлекаемый Гиллером из корней своей сексуальности, мне чужд, часто противен. В нем куда меньше кастовости, чем в омерзительном «комитете» доктора Гиршфельда (13), но что-то от нее в нем все-таки есть. Выводы Блюера мне куда симпатичнее, да и гораздо интереснее. Не говоря уж о фигуре Георге и высоком вождизме. Враждебность ко мне Гиллера — это враждебность Просвещения к романтике. «Консерватизм как эротическая ирония духа» — формула, конечно, дерзко романтическая.
Писал я наскоро, отрывочно и беспорядочно. Не обессудьте. Чтобы понастоящему справиться с этой темой, я должен был бы написать статью, которую и правда пора бы уж написать.
С самым дружеским приветом
Преданный Вам
Томас Манн
* Перевод стихов А. Исаевой.
**Во что бы то ни стало (франц.).
**** Перевод В. Микушевича.
Карл Мария Вебер (род. в 1890 г.) — литературовед.
1. Зейдель Вилли (1887 — 1934) — немецкий писатель.
2. «Избирательное сродство» — роман Гёте (1809).
3. ... вообще-то неудавшейся «Песни о ребенке»... — единственного стихотворного произведения Томаса Манна.
4. Гермес Психопомп — греческий бог Гермес в роли проводника душ умерших.
5. Блюер Ганс (1888 — 1955) — писатель. Полное название его книги, упоминаемой
здесь,— «Роль эротики в мужском обществе» (1917 — 1919).
6. ... той девочки в Мариенбаде... — Имеется в виду Ульрика фон Леветцов (1804—
1899), в которую в 1822 г. страстно влюбился Гёте.
7. Винкельман Иоганн Иоахим (1717 — 1768) — немецкий ученый, знаменитый историк
античного искусства.
8. Платен Август (1796—1835) — немецкий поэт, противник феодальной реакции,
господствовавшей в Европе после Венского конгресса.
9. Георге Стефан (1868—1933) — поэт, один из видных представителей немецкого символизма.
10. Людвиг П (1845—1886) — баварский король.
11. перевод... прекраснейшего... любовного стихотворения... — Имеется в виду стихотворение Гёльдерлина «Сократ и Алкивиад».
12. Гиллер Курт (род. в 1885 г.) — немецкий публицист.
13. Гиршфельд Магнус (1868 — 1935) — врач-сексолог.
Томас Манн. Письма. М.: Наука. Серия: Литературные памятники. 1975 г. С.25-29, 407.